0

Казка Г.П. Данилевського

Крымский пленник

Жил был себе казак Вакула-Цапля,

А по прозванию — Налево-Хатка.

Был добрый он, был смирный, был непьющий,

Был знающий и ласковый казак.

Умел колеса делать, чашки, грабли,

Стругал бочонки, красил веретёна,

Ходил в сорочках чистых, умывался,

Ходил в кунтуше белом, в черной шапке,

В уму непостижимых шароварах

И в желтом кушаке; тянул махорку,

Брил бороду и голову чесал!..

Одна беда — попался он к татарам!

 

В Крыму — раздолье пленным степнякам,

В Крыму — житье степной, казацкой лени.

Валятся в рот собою сами груши;

Без просыпу лежишь себе под вишней!

Лежишь — и все лежит, и спит, и млеет!

И голова лежит, и обе руки

Раскинулись привольно и лежат…

Лежат и ноги, и кунтуш, и пояс,

И шапка, и усы, и чуб, и трубка,

И весь лежишь, как будто неживой!

А там вверху, сквозь сетчатую листву,

Синеет и дрожит, как полог, небо

И тянутся бороздкой журавли,

Звеня в волнах сверкающей лазури…

А здесь, внизу, в душистой, свежей травке,

Жужжит под ухом песня комара…

И сам не знаешь, что такое слушать,

И на какое ухо положиться?

Подумаешь немножко, погадаешь,

И кончишь тем, что целый день проспишь!

 

Казак Вакула не жил в подземелье,

Цепей и притеснений он не знал…

Весь труд его по кухне состоял:

Он должен был заботиться душевно,

Чтобы всего татарам было вдоволь

Наварено, напечено, набито,

Наложено и налито к обеду.

Вакула был, как сказано, услужлив

И потому работу исполнял.

Но вот в чем горе: лютые татары

Ему под страхом смерти заказали,

Не пробовать того, что он варил…

Татары все давали казаку;

Он кушал борщ, вареники, галушки,

Он в их садах роскошных прохлаждался…

И никогда ни в чем он не нуждался

И был в Крыму привольным казаком!

 

Взяла тоска Вакулу за работой…

Он над огнем однажды думал, думал,

И наконец хлебнул из чугуна…

 

Уха, как всякая уха! Душиста,

Вкусна, нежна и в жирных поплавках,

Как будто вся в играющих червонцах.

Вакуле от ухи не стало легче…

Но вот берет он свой топор, берет

И за дровами в темный лес идет.

 

Лес также, как и всякий лес… Осины

Стоят, качая тихо головами;

Широкий лист их сетчатые тени

Раскинул по долине золотистой.

На маковке игольчатой сосны

Грызет орех, комком свернувшись, белка.

В глухой овраг на кучу серых листьев

Спустились два лиловых голубка,

Легли на солнышко, под крылья сладко

Запрятали головки и лежат…

А там, в глуши столетних, мшистых вязов,

Кричит орел, и воробей-трусишка

Из-под кустов несется сам не свой,

Дрожит, дыханье в силу переводит

И, камнем ринувшись, стрелой летит

В дупло, под сень развесистой ракиты…

Прохлада, мгла, дыханье благовоний,

Немая глушь и свежий бархат мхов

Все это, как везде, все это просто…

Но вот что диво: слушает Вакула,

А старые деревья говорят:

— Плохая жизнь без головы плечам

Плохая жизнь и голове без плеч!

Но хуже нет несчастия, как нам,

От старости живыми в землю лечь!

Казак, казак! Бери топор скорей…

Руби нас и коли, руби и не жалей!

А возле них деревья молодые

И стройные, зеленые кусты,

В ответ им, будто люди, говорят:

Казак! не тронь нас, мы еще так малы!

Нам хочется на волюшке пожить…

Нам любо жить, нам любы эти скалы

И этот лес собою веселит!

Пожал казак плечами, усмехнулся

И нарубил кривых и старых дров.

 

Вот он домой приходит, набрал сена

И с ним идет в хозяйскую конюшню.

Как человек, худая лошаденка

Взглянула на него, дрожа всем телом,

Тревожно дунула ему в лицо.

И по-людски ему проговорила:

— Земляк, земляк! и я степная птица,

И для меня чужая даль — темница…

Освободи ж меня, освободи,

В далекий путь на волю выводи!

Не тяжко так и рыбе на безводье,

Как тяжко сиротинке на безродье…

Бери ж седло, гони меня стрелой,

Мы улетим в родную степь с тобой!

Заговорило сердце казака…

Он поскорее вышел из дверей,

И скоро в чистом поле очутился,

Чтоб разыскать заветный путь степей.

 

Настала ночь, взошел над высью месяц…

Взглянул казак на небо, потянулся,

Подумал: лучше завтра на заре

Бежать — оно и силы больше будет

И головы в потьмах не разобьешь!..

Зевнул, надвинул шапку, почесался,

Полез за голенище сапога,

Достал оттуда трубку и табак,

Достал кремень, истертое огниво,

Прилежно, не спеша, набил махоркой

Коротенькую трубку, придавил

Над нею трут концом большого пальца,

Прилег к земле усталой головой

И стал курить, курить и наслаждаться,

И стал дремать в прохладной тишине…

 

Вдруг смотрит он, бесчисленные травы

Качаются на тонких стебельках,

Поводят желтыми и голубыми,

Зелеными и алыми цветками,

Поводят тихо крохотной головкой

И длинными и круглыми листками…

Как пчелы шепчутся и шелестят,

Как пчелы сонные звенят и нежно

Плетут узоры песни бесконечной…

И музыка таинственное поле

Воздушными волнами наполняет!

 

И кланяются травы казаку,

И слушает их речи казачина…

Очиток говорит: я от запоя!

Полынь кричит: а я от лихорадки!

Колючка уверяет, будто ей

Давно известно, как лечить мозоли.

Переступень кричит: я от надрыва!

Ивняк кричит: я от ужей и змей!

Будяк от ран, исоп от зуда в горле,

Шалфей от кашля, пивник от зубов,

Иван-да-Марья от любви несчастной,

А деревей от боли в пояснице!..

И всех их голос папороти мелкой

Надменно покрывает: — Кто меня

Сорвет, тому все клады станут видны

И под водой, и в реках, и в лесах!

— Нет! кто меня сорвет, — петров-батог

Кричит, — того бессонница замучит

И не заснет он над своей работой…

— А я, — звенит малютка сон-трава, —

Я больше всех вас, тетушки и дяди,

Доставлю счастья: кто меня сорвет,

Тот сладко и невидимо уснет,

Над всякою работою, над сказкой,

Над долотом, над прялкой, над указкой,

Над книжицами, словом, над таким,

Что мы со сном одни лишь победим!

 

Заслушался речей таких Вакула,

Заслушался и опьянел, и стали

Ему в траве являться человечки,

Которые не больше стрекозы

И ходят все в зеленом — и в рубашке

Зеленой, и в зеленых шароварах,

И в смазанных зеленых сапогах…

Он без движения лежал и слушал

Рассказы гармонические трав;

Он без движения лежал и молча

Глядел в толпы зеленых человечков…

Глядел, курил, курил и наслаждался;

А рой годов над ним незримо мчался,

И зарастать казак травою стал…

И так сто лет он ровно пролежал.

 

Сто лет! — Он лег под тонким стебельком,

А встал под необъятною черешней,

Под деревом развесистым и темным.

Он лег кудрявым, бодрым казаком,

А встал седым, беззубым старикашкой,

С горбом и с пол-аршинной бородой…

Он лег в сорочке чистой полотняной,

Он лег в кунтуше белом, в черной шапке,

В уму непостижимых шароварах

И в желтом кушаке — а встал в лохмотьях,

Встал неумытым, дряхлым стариком…

И только недокуренная трубка

Еще торчала меж его усов.

 

Світлана Салогуб

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *